?

Log in

No account? Create an account

Предыдущая запись | Следующая запись

  Сделаю небольшое отступление. Надо сказать, мне нравилась такая жизнь, которую я вел. Может быть своей новизной. Но больше всего мне по душе было проводить время со своей подругой. Я получил то, чего у меня никогда не было с другими женщинами, а именно, какое-то бескорыстное отношение, тепло и поддержку. Дама моя была совсем неприхотливой, ничего не просила, и нужно ей было от меня только внимание и доброе расположение, что я и так давал без всяких просьб. Была она очень образованной, и под ее влиянием я стал читать книги; мы часто ходили в театр и несколько раз на концерты симфонической музыки. 
  Я уже начал чувствовать себя простым обывателем, этаким белым воротничком. Даже кредит в банке взял, чтобы дом в ближнем Подмосковье достроить, так как доходы мои с новой профессией резко упали. Но сквозь этот образ добропорядочного гражданина, то и дело проступала моя истинная сущность; временами на меня накатывало так, что хотелось не думая, не планируя, взять из тайника пушку и пойти на дело в какой-нибудь обменник, сунуть ствол в окошко и потребовать бабки. Я был похож на заядлого курильщика, который бросил свою вредную привычку и наслаждался каждым вдохом чистого воздуха, но при этом, наперекор всему, иногда желая заново взять сигарету и затянуться. Долгое время мне удавалось сдерживаться, пока не произошел один случай.

  Начался кризис, и один небольшой банк стал требовать у нас возвращение кредита досрочно. Я встретился с управляющим филиала в ресторане, чтобы перетереть данный вопрос. Это был особенно толстый, лоснящийся и самодовольный представитель финансового мира. И если проводить параллели с животными, то он являлся не просто жирным котом, а наглым жирнющим котярой. Банкир мне сразу заявил, что им нужна ликвидность, и им плевать на наши проблемы. Сказал, что наша фабрика, конечно, согласно договору может досрочно кредит не возвращать, но тогда больше никогда не получит заем не только в их банке, но нигде еще. Так как в этом случае он занесет наше предприятие в черный список, то есть в базу неблагонадежных клиентов, которой обмениваются банки.
  Мои аргументы его не волновали, и трюк с воздействием на интуицию не работал. Видимо ситуация у них действительно была сложной, что мои потуги были напрасны. В этот раз я разозлился на него сильнее обычного и не только потому, что не хотел возвращать кредит, но больше из-за его надменной манеры говорить и пренебрежительного отношения. Кровь буквально кипела, хотелось взять вилку и воткнуть в его пухлую как булочка кисть; другой рукой сжать горло, чтобы самодовольство на его лице сменилось выражением боли и испуга. Но я продолжал вести себя непринужденно и говорил о деле как бы между прочим. Но вот он встал и отправился в туалет. Я поднялся и, не совсем понимая, что делаю, двинулся за ним.
  Как только он отворил дверь в уборную, я слегка подтолкнул его, зашел следом и заперся. Банкир обернулся ко мне и что-то сказал, но я не слушал и с размаху ударил ногой ему в живот. Его бросило назад, он ударился спиной о еще одну дверь, она распахнулась и толстяк сел прямо на унитаз.

  Я бил его методично, но не со всей силы, а чтобы только унизить и не оставить видимых следов побоев: хлестал по щекам, отчего они покрывались румянцем, массировал живот кулаками и пинал ногами, когда он садился на пол, пытаясь прикрыться от ударов. Один раз оттаскал его за волосы, опустил голову в унитаз и смыл. Банкир был деморализован, молил о пощаде и клялся визгливым голосом, что спишет кредит. Выглядел он жалко, его лоск и надменность куда-то испарились, и передо мной оказался жирный тюфяк с трясущимися губами. К тому же, то, зачем шел в туалет, он сделал, не снимая штанов, и теперь жутко вонял.
  А я с какой-то ледяной ясностью начал понимать, в какую неприятную ситуацию встрял, да еще подставил своего товарища. Банкир не простит унижение, и если я его отпущу, он сразу позвонит своим ребятам. И тогда нас поставят на большие деньги, что с фабрикой моему приятелю можно будет попрощаться. А на меня, в лучшем случае, такой долг повесят, что придется все продать, чтобы расплатиться.
  Осознав это, решил, что банкира нужно мочить, но не там, не в туалете. Я сделал вид, что поверил ему и перестал бить. Сказал, что сейчас позвоню кое-кому, справлюсь по поводу его судьбы и, возможно, отпущу. Приказал ему прикрыть уши ладонями и закрыть глаза. Сам набрал номер хорошего дружка, зажал телефон подбородком и сдавил толстяку кисти, прижимая к ушам, чтобы разговор не был услышан.
  Дружку объяснил ситуацию и предложил работу за хорошие деньги. Он согласился. Я сказал ему срочно ехать к нашему ресторану и ждать банкира в его же машине, что стояла неподалеку от входа. И когда он в нее сядет, связать его, отогнать тачку куда-нибудь подальше и дожидаться пока я подъеду.
  Затем обыскал толстяка, вынул из кармана пиджака мобильник, извлек SIM карту и вернул телефон обратно.

  Минут пятнадцать банкир сидел на унитазе с зажатыми ушами в ожидании моего решения, пока я, наконец, не позволил ему принять естественное положение. Он открыл глаза и вопросительно посмотрел. Я сообщил, что он может быть свободен, и что рад его благоразумному решению списать нам кредит, и верю, что оно будет исполнено, иначе его ждет повторение воспитательной работы, только в менее гуманной форме.
  Затем, когда он приводил себя в порядок, стоя перед зеркалом, я наблюдал в отражении, как его лицо принимает привычное выражение, и из жирного тюфяка он превращается в солидного господина, а его глаза яростно хотят мести. И я чувствовал от них исходящую угрозу, как, вероятно, до этого ощущали банкиры в разговорах со мной. «Ну, ничего, – думаю, – переиграю я тебя».
  – Не хотите ли на десерт остаться? – спрашиваю.
  – Нет, спасибо, дела ждут. Еще вот с кредитом вашим разобраться нужно, – отвечает.
  – Ну, тогда всего хорошего, приятно было с вами плодотворно сотрудничать, – говорю.
  – Взаимно, – отвечает он, поджав губы.
  Я вышел из туалета и прошел к своему столику. Сидел еще с час где-то. Мне было необходимо, чтобы все запомнили, что банкир ушел без меня. Для этого я по-всякому обращал на себя внимание официантов и даже специально разбил тарелку. Потом позвонил дружку. Он сообщил, что все в порядке и сказал, где меня ждет. Я расплатился и поехал.

  Банкир оказался привязанным к переднему пассажирскому сидению. С ним снова случилась метаморфоза: из солидного, надменного господина он опять превратился в жалкого увальня. Выглядел он еще более ничтожно, чем до этого в туалете: под одним глазом у него красовался синяк, и было заметно, что он плакал, видимо предчувствуя близкий конец.
  Во мне шевельнулась что-то наподобие жалости, и я сказал ему:
  – Мне придется тебя замочить – не сдержался я сегодня и знаю, что ты не простишь. Но если придумаешь, как найти выход из этой ситуации, отпущу тебя. Только учти – пустым обещаниям все равно не поверю. Подумай и предложи один вариант. Даю тебе час.
  – Я придумаю, придумаю, придумаю, – в исступлении сказал он, и я уловил в его лице проблески надежды.
  Очень не хотел я его убивать из-за своей дурости, никогда просто так людей не мочил. И сегодня, с теткой этой, случайность вышла. Не думал по ней стрелять,  под ноги целился. Отвык от «Калаша» – не учел отдачу, а его повело вверх и в бок…
  Мы поехали к дому банкира. Припарковались недалеко. Я сказал банкиру, чтобы он крепко подумал, а мы пока с дружком погуляем, ноги разомнем. Вышли. Напарник заложил взрывчатку под машиной и дал пульт мне.
  Я читал все в той же книжке, которую упоминал, что нет хуже, чем быть приговоренным к смерти, когда время казни уже известно, когда точно знаешь, что вот чрез столько-то секунд тебя уже не станет и никакого шанса, даже самого маленького изменить это никакой возможности нет. Ведь в самой жуткой передряге человек до последнего надеется, а у приговоренного такой надежды нет.
  Я был уверен, что из таких ситуаций как наша мирного выхода не бывает. Но я дал банкиру надежду – самое большее, что мог сделать. Мы отошли подальше, я нажал на кнопку и послышался грохот взрыва. Автомобиль загорелся и подпрыгнул, известив меня о том, что новая жизнь закончена.
  Я снял двух шмар и пьяный завалился домой, а подругу свою выгнал без объяснения причин.
  Вот и вся история. Только самым добрым поступком считаю не спасение тонущей девушки – это просто кураж был, а то, что сумел бросить ее и уберечь от бед, которые бы обязательно принес своей бандитской натурой.

  – Ну, вот, что я и говорил, – сказал Бетон. – Против своей сущности поступать – верная дорога к неприятностям. Хотя, с другой стороны, банкира замочить – вот это действительно доброе дело.
  Шустрый хмыкнул.
  – Я в одном банке инвестиции в золото сделал, – продолжил Бетон. – Наступил кризис и, вдруг, узнаю, что банк потерял восемьдесят семь процентов моих вложений. Прихожу к ним в офис, интересуюсь, как это они умудрились такие убытки понести, когда золото в цене выросло. Мне банкир – кстати, действительно такой жирный котяра – отвечает, что они золото заложили, а полученные от залога деньги использовались для покупки акций. Акции упали в цене, и чтобы вернуть залог золото пришлось продать. Я удивляюсь, спрашиваю, кто разрешал им все это проделывать с моими вложениями. Банкир говорит, что я сам и разрешил, показывает договор с моей подписью и тычет в абзацы, отпечатанные мелким шрифтом. Я прочел и понял, что сделать ничего не смогу. Я парень спокойный, скандал устраивать не стал. Единственное что, пожелал ему, чтобы он по моей работе пересекся в качестве клиента. Я бы персонально вписал в контракт несколько пунктов мелким шрифтом, – Бетон засмеялся собственным словам, но никто его не поддержал.
  Ненадолго наступила тишина.

  – Слушай, Сиплый, – вдруг произнес Блондин, – а как твою училку звали?
  – Да не помню я уже, – прохрипел Сиплый.
  – Моя женщина тоже худенькой была со светлыми волосами и стрижку короткую носила. Также учителем работала и «спасителем» называла, – сказал Блондин задумчиво. – И родинка в форме морской звезды у нее на шее присутствовала чуть ниже затылка.
  Блондин внезапно встал с кресла и медленно пошел в направлении Сиплого.
  – Так как, говоришь, ее звали? – спросил он металлическим голосом, в котором слышалась угроза.
  Сиплый стоял, оперевшись о стену и своего положения не менял. И только когда Блондин подошел почти вплотную, сунул руку в карман, в котором, как все знали, он держал выкидной нож.
  – Ты чё это, Блондин? – воскликнул Бетон, – Сиплый уже семь лет как Сиплый. Ты когда со своей училкой-то расстался?
  – Три года назад где-то, – рассеяно ответил Блондин и повернулся в сторону Шустрого.
  – Пять лет Сиплого знаю, всегда хрипел он, – подтвердил Шустрый.
Блондин постоял немного и сказал:
  – Извини, Сиплый, нашло что-то.
  – Да, ничего, я сам на нервах весь, – примирительно сказал Сиплый.
  Блондин вернулся в свое кресло и сказал задумчиво:
  – Мне на минуту показалось, что ты женщину мою замочил, и, значит, моего ребенка. Да если и так – какое мне дело, сам же ее бросил... – Блондин замолк.
  Наступило молчание и длилось с минуту.

  – А знаете, что, – заговорил Сиплый, – не убивал я мальчонку. Не знаю почему решил соврать в последний момент – может слабость свою скрывал. Ребенка замочить-то хотел, как рассказывал, но рука дрогнула, и я ушел из квартиры, оставив его ревущим. А поздно вечером, после казино, ошалевший и пьяный от игры, вернулся в квартиру, забрал его и отвез одной бабке. Дал ей денег и наказал ухаживать, пока обратно не заберу.
  Через месяц, когда лавэ появилось, купил необходимые документы и отправил ребенка в Германию. Операция помогла ему очень – он почти полностью здоров стал. Сейчас там же, в Германии живет на моем попечении. У меня даже снимок имеется, правда старый, – Сиплый пошарил по карманам, извлек помятую фотокарточку и протянул Блондину.
  Блондин поднес горящую зажигалку и внимательно рассмотрел изображение. Шустрый встал, подошел к Блондину. Тот отдал ему снимок. Шустрый приблизился к окну и под светом фонарей разглядел симпатичное лицо мальчика лет трех с белыми вьющимися кудряшками. Он перевернул фотографию и обнаружил подпись, сделанную мелким аккуратным почерком из которой следовало, что мальчика зовут Андрей. Там же печатными буквами на немецком языке был указан какой-то адрес.
  Блондин дал фотографию Бетону, тот взглянул мельком и вернул обратно.

                                                                      ***

  – Ладно, – сказал Бетон, – теперь моя очередь про добрые дела рассказывать.
  Был у меня заказ один – бизнес-леди устранить. Охраны она не держала, жила в обычно доме, и дело выглядело совсем плевым, если бы не две сложности – по контракту я должен был забрать кое-какие документы из ее квартиры, и работу следовало выполнить в сжатые сроки. Да что там сжатые, одни сутки на все.
  Была информация, что курьер к ней домой должен был приехать. Я встретил его недалеко от подъезда, когда он из машины выходил. Говорю:
  – Светлана Петровна велела передать, что вышла из дома ненадолго и просит отвезти вас пакет в офис, а потом уже к ней заехать.
  – А вы кто такой? – подозрительно спрашивает.
  – Да родственник я, – говорю.
  Он принялся звонить ей на сотовый, только в моем кармане работал глушитель сигнала и дозвониться курьер никуда не мог.
  – Да в салоне красоты сейчас она, телефон, наверное, выключила, – сообщаю.
  – А пакет-то где?– спрашивает курьер.
  – В машине, вон недалеко стоит, – отвечаю.
  Подошли мы к моей тачке, я залез в нее и говорю: «Светлана Петровна просила расписаться в получении». Приглашаю его в машину сесть. Как только курьер залез на пассажирское сидение, я легонько ударил его пальцем в особую точку на шее и он отключился. Сделал ему укольчик, чтобы не очнулся раньше времени и оставил в машине – сквозь тонированные стекла его не было видно.

Взял у курьера папку с документами и поднялся к квартире бизнес-леди. Звоню в видео-домофон, говорю:
  – Здравствуйте, Светлана Петровна, это курьер, документы принес.
  – А где Вадик?– интересуется. Курьера Андреем звали, а про Вадика информации у меня не было. Ну, думаю, незнакомое лицо увидела и осторожничает.
  – Я, Светлана Петровна, человек в компании новый и не знаю никакого Вадика. Да и нет у нас в отделе такого. К вам Андрей должен был подъехать, да только он в ДТП попал, ничего серьезного, но добраться до вас не может. Так что проект договора меня просили привезти.
  Прошла минута (видимо звонить куда-то пыталась), наконец говорит:
  – Откройте папку и покажите мне.
  Я открыл и поднес к глазку домофона. Через несколько секунд послышался шум открываемого замка. На пороге стояла холеная дама лет сорока – белоснежная кожа, ухоженные длинные ногти, покрытые светлым лаком, крашенные в пепельный цвет волосы. Разрумяненное лицо без следов косметики сияло здоровьем. Одета в белый банный халат и такого же цвета махровые тапки – видимо только что из ванны.

  И тут начались странности: глядя на нее я почему-то представил жирную снежинку, только что упавшую на мокрый асфальт, которая через мгновение должна превратиться в каплю воды. Решил, что такое сходство навеяно ее ослепительно-белой наружностью. Странность же заключалось в поэтическом образе, который мне пришел на ум, точнее даже не в образе, а в самом факте его возникновения – я поэзию с детства не перевариваю, а Пушкина просто презираю.
  Бизнес-леди приглашает зайти. Вхожу, отдаю папку. Она просит: «подождите, пожалуйста, я вам передам документы для Олега Павловича», поворачивается и идет по коридору. Я достаю пистолет и стреляю ей между лопаток, она падает, громко ударяясь головой о пол, халат задирается, что становится видно черные кружевные трусы, сильно контрастирующие с белой кожей. Я подхожу к телу и зачем-то переворачиваю на спину, расправляю подол халата, словно устраняю некоторое неприличие, и словно это имеет какое-то значение. Следующая странность: подношу пистолет к голове, сделать контрольный выстрел, но внезапно передумываю – почему-то не хочется портить ее красивое лицо.

  Оставалось только забрать документы из сейфа в спальне. Код мне сообщил заказчик – поэтому времени уходит не больше минуты. Выхожу из спальни обратно в коридор, смотрю, а там стоит лысоватый мужик с портфелем в руке – муж хозяйки (я узнал его по совместной фотографии на трюмо) и непрерывно смотрит на труп жены. На меня взглянул только мельком, безразлично, словно до моей персоны не было никакого дела. И то, что я держал уже поднятую руку с пистолетом, чтобы его пристрелить, как будто его совсем не касалось.
  И опять произошла странность: я уже собирался нажать на курок, но вдруг физически почувствовал исходящую от него бесконечную печаль. И неожиданно для себя опустил оружие. По всем понятиям я должен был мочить его без раздумий. Ведь свидетель – есть свидетель, и оставлять его в живых просто не профессионально, несмотря на то, что я был хорошо загримирован.
  А маскировка у меня была знатная – небольшая бороденка, парик с волосами до плеч, накладной нос; я так же изменил оттенок кожи, и даже вставил цветные контактные линзы. На мне был свободный костюм с небольшим накладным пузиком, под которым я хорошо прятал свою фигуру.
  Я второй раз поднял пистолет, но теперь ощутил какую-то бессмысленность своего намерения; почему-то стало казаться, что выстрелить в этого человека все равно, что пальнуть в небо или камень. Поколебался секунду и снова решил нажать на курок. Но еще более сильное чувство заставило меня подумать, что убить его все равно, что пытаться уничтожить некую субстанцию, являющейся основой вселенной, частью которой и сам являюсь. Я не понимал, что со мной происходит, внутри боролись две силы: одна – намерение убить, порожденное холодным расчетом, и вторая, неизвестная мне, посылающая сигнал этого не делать. Напряжение внутри росло, рука начала дрожать и когда заходила ходуном, что прицельно выстрелить все равно бы не смог, я опустил пистолет.
  И так смутило меня появившееся откуда-то внутреннее противоречие, что я плюнул и ушел. Сел в машину расстроенный, смотрю, а у меня же курьер на соседнем сидении отдыхает. Вот черт, думаю, его же замочить надо, а сам чувствую, что уже не смогу – испугался, что опять внутри что-то забунтует. Высадил курьера на безлюдной остановке и уложил на лавочку досыпать. Потом отогнал машину дружкам на запчасти и отправился домой.

  Несколько дней сидел в квартире: пил и механически переключал каналы телевизора. Не знал смогу ли я работать дальше, после той осечки. И пугало, что было во мне что-то такое, про что не знал раньше и не мог это контролировать – душа что ли или какая другая хрень. А еще больший ужас вызывала мысль, что это вмешательство Божее было. Никогда в Бога не верил, а тут сомнения закрались: а что если он есть – я же грехи никогда искупить не смогу. И такая жуть накатывала, когда представлял, что меня ждет.
  И вот как-то день на пятый сижу в кресле – время уже за полночь – кнопки все на пульте щелкаю. Переключаю на канал "Культура" и вижу интеллигентика с бороденкой, вещающего отчего-то хорошо знакомым гнусавым голосом. И вспомнил, что накануне того дня как пошел на дело, когда засыпал, телевизор не выключил. Дрема меня охватила сильная – лень было к пульту тянуться. И вот, находясь где-то между явью и сном, я слушал этот гундосый, противный голос. А говорилось им какая-то несусветная либеральная муть про ценность человеческой жизни, про гуманизм, совесть и даже то, что никакие богатства мира не стоят слезы ребенка. И еще вспомнил, как было сказано, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Меня в дреме аж передернуло всего от этих слов. Затем кто-то унылым завывающим женским голосом читал стихи, а вот о чем они были – этого уже не припомню.
  В общем, решил, что интеллигент своим монотонным бормотанием загипнотизировал меня, пока я находился в расслабленном, полусонном состоянии. И как осознал это, наступило облегчение, все стало ясным и понятным, все встало обратно на свои места.
  И прежнее рациональное представление о мире вернулось ко мне: люди от рождения делятся на хищников и баранов. У каждого хищника свое предназначение. Политики – разводят, чиновники – пилят, менты – крышуют, бизнес – нагибает, бандиты – отнимают. Остальные – бараны, создают добавочную стоимость, часть которой мы, хищники, присваиваем. И души нет, Бога нет, совести тоже нет – их придумали, чтобы держать стадо в покорности. И никогда не нужно изменять своей сущности, пытаясь прикинуться овцой, так как хищник всегда остается хищником, какую бы маску на себя не надевал.
  Как известно, подобное лечат подобным. Я накупил DVD с фильмами про хищников, чтобы смотреть на ночь перед сном. Засыпая, я слушал как львы выслеживают своих жертв, как охотятся волки и узнал многое про повадки акул. Через несколько дней такой терапии я почувствовал, что полностью вернулся в норму и готов работать и что рука в нужный момент больше не дрогнет.
  Вот так, сам того не желая, я совершил доброе дело – то есть, оставил в живых свидетеля. А, если вспомнить еще курьера, то добрых дел было два.

  – Бетон, скажи, – попросил Шустрый с различимой иронией в голосе  – а не было ли у той бизнес-леди родинки на шее в форме морской звезды?
После его слов последовал хохот, и даже Блондин, пребывавший не в духе, слегка улыбнулся.

                                                                      ***

  – Я сейчас в туалет схожу, и продолжим беседу о прекрасном, – сказал Шустрый и направился в ванную.
  Послышался шум воды и не прекращался несколько минут.
  – Он, что, там моется что ли? – спросил Сиплый, но ответа, если он его и ожидал, не услышал, так как шум смолк, и дверь в ванную тот час открылась. Шустрый вернулся, но не сел обратно в кресло, а стал бодро расхаживать по комнате.
  – Ты, что нюхнул, что ли там чего? – подозрительно поинтересовался Бетон, заметив возбужденное состояние Шустрого.
  – Не потребляю,- сказал Шустрый, и в голосе так же произошли перемены – темп речи стал быстрым, а голос резким.
  – Поговорим о моих добрых делах. Начну с того, что с некоторых пор деньги меня интересуют постольку поскольку. Несколько лет назад случилось у меня горе, причиной которого во многом был я сам. Про само горе рассказывать не буду, скажу лишь, что после того как оно произошло, жить совсем не хотелось. С тех пор я стал рисковать почем зря, думал, таким образом, свою смерть найти.
  Этот риск нельзя назвать до конца безрассудным – я всегда ставил себя в такую ситуацию в которой был шанс, пусть и небольшой, выпутаться. И выход всегда находил. В то время появилась у меня особенность, или точнее сказать, способность в трудных ситуациях соображать лучше, и не просто лучше, а принципиально иным образом. Находясь в опасном положении, я как бы вижу ситуацию целиком, и мозг не перебирает варианты, чтобы найти решение, а выдает возможные расклады сразу, причем, учитывая те обстоятельства, на которые в обычном состоянии не обратил бы внимания.
  Только оказавшись в опасности, я чувствую особую полноту жизни и, можно сказать, какое-то душевное успокоение. И если долгое время не побываю в какой-нибудь заварушке, испытываю такую тоску и боль, как и несколько лет назад, когда не хотел жить. Ощущение близости смерти стало единственным способом моего существования, и хотя горе мое подзабылось, но, та боль и опустошение, которое оно вызывало, где-то внутри остались.

  Я и с вами на дело пошел, только потому, что оно выглядело очень рисковым. Но на удивление все прошло достаточно просто. И я решил немного усложнить задачу.
  – Что значит усложнить? – с подозрением спросил Бетон.
  – Дослушай. Перехожу к сути: с точки зрения обывателей мы – подонки. И пока я был в ванной, сделал два звонка: отменил вертолет и сдал нас ментам, – Шустрый сделал небольшую паузу и с комизмом добавил, – Получается, доброе дело сделал.
  – Ты что это – шутишь так? – с угрозой в голосе спросил Бетон и подался вперед, как будто собирался встать с дивана.
  – Несколько минут, возможно, у нас есть. Вы как хотите, а я пошел, – выпалил Шустрый, молнией бросился к окну и распахнул его.
  Сиплый метнул финку, но не попал – за мгновенье до этого Шустрый ушел с траектории летящего ножа. Шустрый шагнул на подоконник и спрыгнул вниз. Мягко приземлился с высоты второго этажа и побежал. Но бежал недолго. Добравшись до деревьев, стоящих за детской площадкой, он спрятался от света фонарей в тени одного из них и стал наблюдать.
   Из окна на асфальт полетели два мешка с деньгами, следом за ними выпрыгнул Бетон. Громко приземлившись, он подхватил мешки, закинул их за спину и побежал. Затем в окне показался Сиплый с мешком в руках, он мягко по-кошачьи спружинил о землю, и последовал за Бетоном. И, наконец, последним был Блондин; его руки были пусты. Он неудачно упал, завалившись на бок. «Действительно не умеет прыгать» – подумалось Шустрому. Блондин встал и быстро зашагал, подволакивая ногу.
  Через некоторое время Шустрый ленивой походкой обогнул дом, зашел в подъезд и поднялся на второй этаж. Отпер ключом одну из дверей и шагнул внутрь. Он вновь оказался в прежней квартире.

                                                                      ***

  На следующий день Сиплый с Бетоном нарвались на военных, прочесывающих город. Бетона в перестрелке убили, Сиплого взяли раненым, про Блондина известий не было. Все это я узнал из новостей, смотря старенький телевизор. Я нахожусь все в той же квартирке, где мы вчетвером ожидали вертолет, и от скуки описываю события вчерашнего дня в пожелтевшей от времени школьной тетради. В милицию вчера не звонил, но теперь, как взяли Сиплого, я ее с удовольствием жду, чтобы опять почувствовать одновременно близость смерти и сильное биение жизни…

  Уже довольно поздно. Я сижу за столом и смотрю на слабый, дрожащий огонек свечи. И думаю о том, что сказал Бетон. Может быть, нет ни Бога, ни кармы, ни судьбы. Но может быть, нет также и неизменной сущности, против которой не надо идти, как говорил Бетон. И не существует никакой связи кроме, может, психологической между тем, что ты делал раньше и кем стал сейчас. И, вдруг, возможно взять и просто измениться, несмотря на весь груз прошлого. Просто придумать другого себя – без боли и тоски. И может Блондин просто не до конца внушил себе все это, может ему не хватило совсем чуть-чуть – одного просмотренного на ночь DVD про жизнь офисного работника, или одной прочитанной книжки, чтобы окончательно стать другим человеком.
  И если вдруг это все так, то есть шанс мне стать кем-то другим, а Блондину, если выберется, вернуться на кондитерскую фабрику и воспитывать сына, того что в Германии. Соврали мы с Бетоном – хрипеть Сиплый года два назад начал – выходит это ребенок Блондина. Если встретите, скажите, сын у него. Хотя лучше я сам ему передам вместе с фотографией, забытой Сиплым на столе, заодно и про теорию свою расскажу.

  Я начинаю чувствовать, как все процессы внутри ускоряются – вы уже близко. Часто бьется сердце, почерк становится торопливым, неразборчивым. Скоро откроется дверь, задует сквозняком свечу. Когда сюда войдете, увидите мой силуэт на подоконнике и начнется погоня. Я выпрыгну из окна, добегу до машины и через поле выеду на проселочную дорогу, ведущую в лес. Перееду через небольшой деревянный мостик и подорву его, уже заложенной взрывчаткой. Доберусь до леса и проеду на север несколько километров. Брошу машину и подожгу, чтобы труднее было убрать с дороги. Куда буду пробираться дальше пока не решил. Возможно, там я оставлю новую весточку.

  Удачной охоты. Ваш Шустрый.

рассказ от брата



Comments

( Комментариев: 2 — Комментировать )
(Анонимно)
5 мар, 2011 01:30 (UTC)
Отлично. Чем то Бешеных Псов напомнило.
eimage
5 мар, 2011 08:43 (UTC)
Рассказ отличный, но чуток сыроват и концовка немного скомкана.
( Комментариев: 2 — Комментировать )