Денис Попов (litproekt) wrote,
Денис Попов
litproekt

Category:

Добрые дела. часть 2 (окончание)

  Сделаю небольшое отступление. Надо сказать, мне нравилась такая жизнь, которую я вел. Может быть своей новизной. Но больше всего мне по душе было проводить время со своей подругой. Я получил то, чего у меня никогда не было с другими женщинами, а именно, какое-то бескорыстное отношение, тепло и поддержку. Дама моя была совсем неприхотливой, ничего не просила, и нужно ей было от меня только внимание и доброе расположение, что я и так давал без всяких просьб. Была она очень образованной, и под ее влиянием я стал читать книги; мы часто ходили в театр и несколько раз на концерты симфонической музыки. 
  Я уже начал чувствовать себя простым обывателем, этаким белым воротничком. Даже кредит в банке взял, чтобы дом в ближнем Подмосковье достроить, так как доходы мои с новой профессией резко упали. Но сквозь этот образ добропорядочного гражданина, то и дело проступала моя истинная сущность; временами на меня накатывало так, что хотелось не думая, не планируя, взять из тайника пушку и пойти на дело в какой-нибудь обменник, сунуть ствол в окошко и потребовать бабки. Я был похож на заядлого курильщика, который бросил свою вредную привычку и наслаждался каждым вдохом чистого воздуха, но при этом, наперекор всему, иногда желая заново взять сигарету и затянуться. Долгое время мне удавалось сдерживаться, пока не произошел один случай.

  Начался кризис, и один небольшой банк стал требовать у нас возвращение кредита досрочно. Я встретился с управляющим филиала в ресторане, чтобы перетереть данный вопрос. Это был особенно толстый, лоснящийся и самодовольный представитель финансового мира. И если проводить параллели с животными, то он являлся не просто жирным котом, а наглым жирнющим котярой. Банкир мне сразу заявил, что им нужна ликвидность, и им плевать на наши проблемы. Сказал, что наша фабрика, конечно, согласно договору может досрочно кредит не возвращать, но тогда больше никогда не получит заем не только в их банке, но нигде еще. Так как в этом случае он занесет наше предприятие в черный список, то есть в базу неблагонадежных клиентов, которой обмениваются банки.
  Мои аргументы его не волновали, и трюк с воздействием на интуицию не работал. Видимо ситуация у них действительно была сложной, что мои потуги были напрасны. В этот раз я разозлился на него сильнее обычного и не только потому, что не хотел возвращать кредит, но больше из-за его надменной манеры говорить и пренебрежительного отношения. Кровь буквально кипела, хотелось взять вилку и воткнуть в его пухлую как булочка кисть; другой рукой сжать горло, чтобы самодовольство на его лице сменилось выражением боли и испуга. Но я продолжал вести себя непринужденно и говорил о деле как бы между прочим. Но вот он встал и отправился в туалет. Я поднялся и, не совсем понимая, что делаю, двинулся за ним.
  Как только он отворил дверь в уборную, я слегка подтолкнул его, зашел следом и заперся. Банкир обернулся ко мне и что-то сказал, но я не слушал и с размаху ударил ногой ему в живот. Его бросило назад, он ударился спиной о еще одну дверь, она распахнулась и толстяк сел прямо на унитаз.

  Я бил его методично, но не со всей силы, а чтобы только унизить и не оставить видимых следов побоев: хлестал по щекам, отчего они покрывались румянцем, массировал живот кулаками и пинал ногами, когда он садился на пол, пытаясь прикрыться от ударов. Один раз оттаскал его за волосы, опустил голову в унитаз и смыл. Банкир был деморализован, молил о пощаде и клялся визгливым голосом, что спишет кредит. Выглядел он жалко, его лоск и надменность куда-то испарились, и передо мной оказался жирный тюфяк с трясущимися губами. К тому же, то, зачем шел в туалет, он сделал, не снимая штанов, и теперь жутко вонял.
  А я с какой-то ледяной ясностью начал понимать, в какую неприятную ситуацию встрял, да еще подставил своего товарища. Банкир не простит унижение, и если я его отпущу, он сразу позвонит своим ребятам. И тогда нас поставят на большие деньги, что с фабрикой моему приятелю можно будет попрощаться. А на меня, в лучшем случае, такой долг повесят, что придется все продать, чтобы расплатиться.
  Осознав это, решил, что банкира нужно мочить, но не там, не в туалете. Я сделал вид, что поверил ему и перестал бить. Сказал, что сейчас позвоню кое-кому, справлюсь по поводу его судьбы и, возможно, отпущу. Приказал ему прикрыть уши ладонями и закрыть глаза. Сам набрал номер хорошего дружка, зажал телефон подбородком и сдавил толстяку кисти, прижимая к ушам, чтобы разговор не был услышан.
  Дружку объяснил ситуацию и предложил работу за хорошие деньги. Он согласился. Я сказал ему срочно ехать к нашему ресторану и ждать банкира в его же машине, что стояла неподалеку от входа. И когда он в нее сядет, связать его, отогнать тачку куда-нибудь подальше и дожидаться пока я подъеду.
  Затем обыскал толстяка, вынул из кармана пиджака мобильник, извлек SIM карту и вернул телефон обратно.

  Минут пятнадцать банкир сидел на унитазе с зажатыми ушами в ожидании моего решения, пока я, наконец, не позволил ему принять естественное положение. Он открыл глаза и вопросительно посмотрел. Я сообщил, что он может быть свободен, и что рад его благоразумному решению списать нам кредит, и верю, что оно будет исполнено, иначе его ждет повторение воспитательной работы, только в менее гуманной форме.
  Затем, когда он приводил себя в порядок, стоя перед зеркалом, я наблюдал в отражении, как его лицо принимает привычное выражение, и из жирного тюфяка он превращается в солидного господина, а его глаза яростно хотят мести. И я чувствовал от них исходящую угрозу, как, вероятно, до этого ощущали банкиры в разговорах со мной. «Ну, ничего, – думаю, – переиграю я тебя».
  – Не хотите ли на десерт остаться? – спрашиваю.
  – Нет, спасибо, дела ждут. Еще вот с кредитом вашим разобраться нужно, – отвечает.
  – Ну, тогда всего хорошего, приятно было с вами плодотворно сотрудничать, – говорю.
  – Взаимно, – отвечает он, поджав губы.
  Я вышел из туалета и прошел к своему столику. Сидел еще с час где-то. Мне было необходимо, чтобы все запомнили, что банкир ушел без меня. Для этого я по-всякому обращал на себя внимание официантов и даже специально разбил тарелку. Потом позвонил дружку. Он сообщил, что все в порядке и сказал, где меня ждет. Я расплатился и поехал.

  Банкир оказался привязанным к переднему пассажирскому сидению. С ним снова случилась метаморфоза: из солидного, надменного господина он опять превратился в жалкого увальня. Выглядел он еще более ничтожно, чем до этого в туалете: под одним глазом у него красовался синяк, и было заметно, что он плакал, видимо предчувствуя близкий конец.
  Во мне шевельнулась что-то наподобие жалости, и я сказал ему:
  – Мне придется тебя замочить – не сдержался я сегодня и знаю, что ты не простишь. Но если придумаешь, как найти выход из этой ситуации, отпущу тебя. Только учти – пустым обещаниям все равно не поверю. Подумай и предложи один вариант. Даю тебе час.
  – Я придумаю, придумаю, придумаю, – в исступлении сказал он, и я уловил в его лице проблески надежды.
  Очень не хотел я его убивать из-за своей дурости, никогда просто так людей не мочил. И сегодня, с теткой этой, случайность вышла. Не думал по ней стрелять,  под ноги целился. Отвык от «Калаша» – не учел отдачу, а его повело вверх и в бок…
  Мы поехали к дому банкира. Припарковались недалеко. Я сказал банкиру, чтобы он крепко подумал, а мы пока с дружком погуляем, ноги разомнем. Вышли. Напарник заложил взрывчатку под машиной и дал пульт мне.
  Я читал все в той же книжке, которую упоминал, что нет хуже, чем быть приговоренным к смерти, когда время казни уже известно, когда точно знаешь, что вот чрез столько-то секунд тебя уже не станет и никакого шанса, даже самого маленького изменить это никакой возможности нет. Ведь в самой жуткой передряге человек до последнего надеется, а у приговоренного такой надежды нет.
  Я был уверен, что из таких ситуаций как наша мирного выхода не бывает. Но я дал банкиру надежду – самое большее, что мог сделать. Мы отошли подальше, я нажал на кнопку и послышался грохот взрыва. Автомобиль загорелся и подпрыгнул, известив меня о том, что новая жизнь закончена.
  Я снял двух шмар и пьяный завалился домой, а подругу свою выгнал без объяснения причин.
  Вот и вся история. Только самым добрым поступком считаю не спасение тонущей девушки – это просто кураж был, а то, что сумел бросить ее и уберечь от бед, которые бы обязательно принес своей бандитской натурой.

  – Ну, вот, что я и говорил, – сказал Бетон. – Против своей сущности поступать – верная дорога к неприятностям. Хотя, с другой стороны, банкира замочить – вот это действительно доброе дело.
  Шустрый хмыкнул.
  – Я в одном банке инвестиции в золото сделал, – продолжил Бетон. – Наступил кризис и, вдруг, узнаю, что банк потерял восемьдесят семь процентов моих вложений. Прихожу к ним в офис, интересуюсь, как это они умудрились такие убытки понести, когда золото в цене выросло. Мне банкир – кстати, действительно такой жирный котяра – отвечает, что они золото заложили, а полученные от залога деньги использовались для покупки акций. Акции упали в цене, и чтобы вернуть залог золото пришлось продать. Я удивляюсь, спрашиваю, кто разрешал им все это проделывать с моими вложениями. Банкир говорит, что я сам и разрешил, показывает договор с моей подписью и тычет в абзацы, отпечатанные мелким шрифтом. Я прочел и понял, что сделать ничего не смогу. Я парень спокойный, скандал устраивать не стал. Единственное что, пожелал ему, чтобы он по моей работе пересекся в качестве клиента. Я бы персонально вписал в контракт несколько пунктов мелким шрифтом, – Бетон засмеялся собственным словам, но никто его не поддержал.
  Ненадолго наступила тишина.

  – Слушай, Сиплый, – вдруг произнес Блондин, – а как твою училку звали?
  – Да не помню я уже, – прохрипел Сиплый.
  – Моя женщина тоже худенькой была со светлыми волосами и стрижку короткую носила. Также учителем работала и «спасителем» называла, – сказал Блондин задумчиво. – И родинка в форме морской звезды у нее на шее присутствовала чуть ниже затылка.
  Блондин внезапно встал с кресла и медленно пошел в направлении Сиплого.
  – Так как, говоришь, ее звали? – спросил он металлическим голосом, в котором слышалась угроза.
  Сиплый стоял, оперевшись о стену и своего положения не менял. И только когда Блондин подошел почти вплотную, сунул руку в карман, в котором, как все знали, он держал выкидной нож.
  – Ты чё это, Блондин? – воскликнул Бетон, – Сиплый уже семь лет как Сиплый. Ты когда со своей училкой-то расстался?
  – Три года назад где-то, – рассеяно ответил Блондин и повернулся в сторону Шустрого.
  – Пять лет Сиплого знаю, всегда хрипел он, – подтвердил Шустрый.
Блондин постоял немного и сказал:
  – Извини, Сиплый, нашло что-то.
  – Да, ничего, я сам на нервах весь, – примирительно сказал Сиплый.
  Блондин вернулся в свое кресло и сказал задумчиво:
  – Мне на минуту показалось, что ты женщину мою замочил, и, значит, моего ребенка. Да если и так – какое мне дело, сам же ее бросил... – Блондин замолк.
  Наступило молчание и длилось с минуту.

  – А знаете, что, – заговорил Сиплый, – не убивал я мальчонку. Не знаю почему решил соврать в последний момент – может слабость свою скрывал. Ребенка замочить-то хотел, как рассказывал, но рука дрогнула, и я ушел из квартиры, оставив его ревущим. А поздно вечером, после казино, ошалевший и пьяный от игры, вернулся в квартиру, забрал его и отвез одной бабке. Дал ей денег и наказал ухаживать, пока обратно не заберу.
  Через месяц, когда лавэ появилось, купил необходимые документы и отправил ребенка в Германию. Операция помогла ему очень – он почти полностью здоров стал. Сейчас там же, в Германии живет на моем попечении. У меня даже снимок имеется, правда старый, – Сиплый пошарил по карманам, извлек помятую фотокарточку и протянул Блондину.
  Блондин поднес горящую зажигалку и внимательно рассмотрел изображение. Шустрый встал, подошел к Блондину. Тот отдал ему снимок. Шустрый приблизился к окну и под светом фонарей разглядел симпатичное лицо мальчика лет трех с белыми вьющимися кудряшками. Он перевернул фотографию и обнаружил подпись, сделанную мелким аккуратным почерком из которой следовало, что мальчика зовут Андрей. Там же печатными буквами на немецком языке был указан какой-то адрес.
  Блондин дал фотографию Бетону, тот взглянул мельком и вернул обратно.

                                                                      ***

  – Ладно, – сказал Бетон, – теперь моя очередь про добрые дела рассказывать.
  Был у меня заказ один – бизнес-леди устранить. Охраны она не держала, жила в обычно доме, и дело выглядело совсем плевым, если бы не две сложности – по контракту я должен был забрать кое-какие документы из ее квартиры, и работу следовало выполнить в сжатые сроки. Да что там сжатые, одни сутки на все.
  Была информация, что курьер к ней домой должен был приехать. Я встретил его недалеко от подъезда, когда он из машины выходил. Говорю:
  – Светлана Петровна велела передать, что вышла из дома ненадолго и просит отвезти вас пакет в офис, а потом уже к ней заехать.
  – А вы кто такой? – подозрительно спрашивает.
  – Да родственник я, – говорю.
  Он принялся звонить ей на сотовый, только в моем кармане работал глушитель сигнала и дозвониться курьер никуда не мог.
  – Да в салоне красоты сейчас она, телефон, наверное, выключила, – сообщаю.
  – А пакет-то где?– спрашивает курьер.
  – В машине, вон недалеко стоит, – отвечаю.
  Подошли мы к моей тачке, я залез в нее и говорю: «Светлана Петровна просила расписаться в получении». Приглашаю его в машину сесть. Как только курьер залез на пассажирское сидение, я легонько ударил его пальцем в особую точку на шее и он отключился. Сделал ему укольчик, чтобы не очнулся раньше времени и оставил в машине – сквозь тонированные стекла его не было видно.

Взял у курьера папку с документами и поднялся к квартире бизнес-леди. Звоню в видео-домофон, говорю:
  – Здравствуйте, Светлана Петровна, это курьер, документы принес.
  – А где Вадик?– интересуется. Курьера Андреем звали, а про Вадика информации у меня не было. Ну, думаю, незнакомое лицо увидела и осторожничает.
  – Я, Светлана Петровна, человек в компании новый и не знаю никакого Вадика. Да и нет у нас в отделе такого. К вам Андрей должен был подъехать, да только он в ДТП попал, ничего серьезного, но добраться до вас не может. Так что проект договора меня просили привезти.
  Прошла минута (видимо звонить куда-то пыталась), наконец говорит:
  – Откройте папку и покажите мне.
  Я открыл и поднес к глазку домофона. Через несколько секунд послышался шум открываемого замка. На пороге стояла холеная дама лет сорока – белоснежная кожа, ухоженные длинные ногти, покрытые светлым лаком, крашенные в пепельный цвет волосы. Разрумяненное лицо без следов косметики сияло здоровьем. Одета в белый банный халат и такого же цвета махровые тапки – видимо только что из ванны.

  И тут начались странности: глядя на нее я почему-то представил жирную снежинку, только что упавшую на мокрый асфальт, которая через мгновение должна превратиться в каплю воды. Решил, что такое сходство навеяно ее ослепительно-белой наружностью. Странность же заключалось в поэтическом образе, который мне пришел на ум, точнее даже не в образе, а в самом факте его возникновения – я поэзию с детства не перевариваю, а Пушкина просто презираю.
  Бизнес-леди приглашает зайти. Вхожу, отдаю папку. Она просит: «подождите, пожалуйста, я вам передам документы для Олега Павловича», поворачивается и идет по коридору. Я достаю пистолет и стреляю ей между лопаток, она падает, громко ударяясь головой о пол, халат задирается, что становится видно черные кружевные трусы, сильно контрастирующие с белой кожей. Я подхожу к телу и зачем-то переворачиваю на спину, расправляю подол халата, словно устраняю некоторое неприличие, и словно это имеет какое-то значение. Следующая странность: подношу пистолет к голове, сделать контрольный выстрел, но внезапно передумываю – почему-то не хочется портить ее красивое лицо.

  Оставалось только забрать документы из сейфа в спальне. Код мне сообщил заказчик – поэтому времени уходит не больше минуты. Выхожу из спальни обратно в коридор, смотрю, а там стоит лысоватый мужик с портфелем в руке – муж хозяйки (я узнал его по совместной фотографии на трюмо) и непрерывно смотрит на труп жены. На меня взглянул только мельком, безразлично, словно до моей персоны не было никакого дела. И то, что я держал уже поднятую руку с пистолетом, чтобы его пристрелить, как будто его совсем не касалось.
  И опять произошла странность: я уже собирался нажать на курок, но вдруг физически почувствовал исходящую от него бесконечную печаль. И неожиданно для себя опустил оружие. По всем понятиям я должен был мочить его без раздумий. Ведь свидетель – есть свидетель, и оставлять его в живых просто не профессионально, несмотря на то, что я был хорошо загримирован.
  А маскировка у меня была знатная – небольшая бороденка, парик с волосами до плеч, накладной нос; я так же изменил оттенок кожи, и даже вставил цветные контактные линзы. На мне был свободный костюм с небольшим накладным пузиком, под которым я хорошо прятал свою фигуру.
  Я второй раз поднял пистолет, но теперь ощутил какую-то бессмысленность своего намерения; почему-то стало казаться, что выстрелить в этого человека все равно, что пальнуть в небо или камень. Поколебался секунду и снова решил нажать на курок. Но еще более сильное чувство заставило меня подумать, что убить его все равно, что пытаться уничтожить некую субстанцию, являющейся основой вселенной, частью которой и сам являюсь. Я не понимал, что со мной происходит, внутри боролись две силы: одна – намерение убить, порожденное холодным расчетом, и вторая, неизвестная мне, посылающая сигнал этого не делать. Напряжение внутри росло, рука начала дрожать и когда заходила ходуном, что прицельно выстрелить все равно бы не смог, я опустил пистолет.
  И так смутило меня появившееся откуда-то внутреннее противоречие, что я плюнул и ушел. Сел в машину расстроенный, смотрю, а у меня же курьер на соседнем сидении отдыхает. Вот черт, думаю, его же замочить надо, а сам чувствую, что уже не смогу – испугался, что опять внутри что-то забунтует. Высадил курьера на безлюдной остановке и уложил на лавочку досыпать. Потом отогнал машину дружкам на запчасти и отправился домой.

  Несколько дней сидел в квартире: пил и механически переключал каналы телевизора. Не знал смогу ли я работать дальше, после той осечки. И пугало, что было во мне что-то такое, про что не знал раньше и не мог это контролировать – душа что ли или какая другая хрень. А еще больший ужас вызывала мысль, что это вмешательство Божее было. Никогда в Бога не верил, а тут сомнения закрались: а что если он есть – я же грехи никогда искупить не смогу. И такая жуть накатывала, когда представлял, что меня ждет.
  И вот как-то день на пятый сижу в кресле – время уже за полночь – кнопки все на пульте щелкаю. Переключаю на канал "Культура" и вижу интеллигентика с бороденкой, вещающего отчего-то хорошо знакомым гнусавым голосом. И вспомнил, что накануне того дня как пошел на дело, когда засыпал, телевизор не выключил. Дрема меня охватила сильная – лень было к пульту тянуться. И вот, находясь где-то между явью и сном, я слушал этот гундосый, противный голос. А говорилось им какая-то несусветная либеральная муть про ценность человеческой жизни, про гуманизм, совесть и даже то, что никакие богатства мира не стоят слезы ребенка. И еще вспомнил, как было сказано, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Меня в дреме аж передернуло всего от этих слов. Затем кто-то унылым завывающим женским голосом читал стихи, а вот о чем они были – этого уже не припомню.
  В общем, решил, что интеллигент своим монотонным бормотанием загипнотизировал меня, пока я находился в расслабленном, полусонном состоянии. И как осознал это, наступило облегчение, все стало ясным и понятным, все встало обратно на свои места.
  И прежнее рациональное представление о мире вернулось ко мне: люди от рождения делятся на хищников и баранов. У каждого хищника свое предназначение. Политики – разводят, чиновники – пилят, менты – крышуют, бизнес – нагибает, бандиты – отнимают. Остальные – бараны, создают добавочную стоимость, часть которой мы, хищники, присваиваем. И души нет, Бога нет, совести тоже нет – их придумали, чтобы держать стадо в покорности. И никогда не нужно изменять своей сущности, пытаясь прикинуться овцой, так как хищник всегда остается хищником, какую бы маску на себя не надевал.
  Как известно, подобное лечат подобным. Я накупил DVD с фильмами про хищников, чтобы смотреть на ночь перед сном. Засыпая, я слушал как львы выслеживают своих жертв, как охотятся волки и узнал многое про повадки акул. Через несколько дней такой терапии я почувствовал, что полностью вернулся в норму и готов работать и что рука в нужный момент больше не дрогнет.
  Вот так, сам того не желая, я совершил доброе дело – то есть, оставил в живых свидетеля. А, если вспомнить еще курьера, то добрых дел было два.

  – Бетон, скажи, – попросил Шустрый с различимой иронией в голосе  – а не было ли у той бизнес-леди родинки на шее в форме морской звезды?
После его слов последовал хохот, и даже Блондин, пребывавший не в духе, слегка улыбнулся.

                                                                      ***

  – Я сейчас в туалет схожу, и продолжим беседу о прекрасном, – сказал Шустрый и направился в ванную.
  Послышался шум воды и не прекращался несколько минут.
  – Он, что, там моется что ли? – спросил Сиплый, но ответа, если он его и ожидал, не услышал, так как шум смолк, и дверь в ванную тот час открылась. Шустрый вернулся, но не сел обратно в кресло, а стал бодро расхаживать по комнате.
  – Ты, что нюхнул, что ли там чего? – подозрительно поинтересовался Бетон, заметив возбужденное состояние Шустрого.
  – Не потребляю,- сказал Шустрый, и в голосе так же произошли перемены – темп речи стал быстрым, а голос резким.
  – Поговорим о моих добрых делах. Начну с того, что с некоторых пор деньги меня интересуют постольку поскольку. Несколько лет назад случилось у меня горе, причиной которого во многом был я сам. Про само горе рассказывать не буду, скажу лишь, что после того как оно произошло, жить совсем не хотелось. С тех пор я стал рисковать почем зря, думал, таким образом, свою смерть найти.
  Этот риск нельзя назвать до конца безрассудным – я всегда ставил себя в такую ситуацию в которой был шанс, пусть и небольшой, выпутаться. И выход всегда находил. В то время появилась у меня особенность, или точнее сказать, способность в трудных ситуациях соображать лучше, и не просто лучше, а принципиально иным образом. Находясь в опасном положении, я как бы вижу ситуацию целиком, и мозг не перебирает варианты, чтобы найти решение, а выдает возможные расклады сразу, причем, учитывая те обстоятельства, на которые в обычном состоянии не обратил бы внимания.
  Только оказавшись в опасности, я чувствую особую полноту жизни и, можно сказать, какое-то душевное успокоение. И если долгое время не побываю в какой-нибудь заварушке, испытываю такую тоску и боль, как и несколько лет назад, когда не хотел жить. Ощущение близости смерти стало единственным способом моего существования, и хотя горе мое подзабылось, но, та боль и опустошение, которое оно вызывало, где-то внутри остались.

  Я и с вами на дело пошел, только потому, что оно выглядело очень рисковым. Но на удивление все прошло достаточно просто. И я решил немного усложнить задачу.
  – Что значит усложнить? – с подозрением спросил Бетон.
  – Дослушай. Перехожу к сути: с точки зрения обывателей мы – подонки. И пока я был в ванной, сделал два звонка: отменил вертолет и сдал нас ментам, – Шустрый сделал небольшую паузу и с комизмом добавил, – Получается, доброе дело сделал.
  – Ты что это – шутишь так? – с угрозой в голосе спросил Бетон и подался вперед, как будто собирался встать с дивана.
  – Несколько минут, возможно, у нас есть. Вы как хотите, а я пошел, – выпалил Шустрый, молнией бросился к окну и распахнул его.
  Сиплый метнул финку, но не попал – за мгновенье до этого Шустрый ушел с траектории летящего ножа. Шустрый шагнул на подоконник и спрыгнул вниз. Мягко приземлился с высоты второго этажа и побежал. Но бежал недолго. Добравшись до деревьев, стоящих за детской площадкой, он спрятался от света фонарей в тени одного из них и стал наблюдать.
   Из окна на асфальт полетели два мешка с деньгами, следом за ними выпрыгнул Бетон. Громко приземлившись, он подхватил мешки, закинул их за спину и побежал. Затем в окне показался Сиплый с мешком в руках, он мягко по-кошачьи спружинил о землю, и последовал за Бетоном. И, наконец, последним был Блондин; его руки были пусты. Он неудачно упал, завалившись на бок. «Действительно не умеет прыгать» – подумалось Шустрому. Блондин встал и быстро зашагал, подволакивая ногу.
  Через некоторое время Шустрый ленивой походкой обогнул дом, зашел в подъезд и поднялся на второй этаж. Отпер ключом одну из дверей и шагнул внутрь. Он вновь оказался в прежней квартире.

                                                                      ***

  На следующий день Сиплый с Бетоном нарвались на военных, прочесывающих город. Бетона в перестрелке убили, Сиплого взяли раненым, про Блондина известий не было. Все это я узнал из новостей, смотря старенький телевизор. Я нахожусь все в той же квартирке, где мы вчетвером ожидали вертолет, и от скуки описываю события вчерашнего дня в пожелтевшей от времени школьной тетради. В милицию вчера не звонил, но теперь, как взяли Сиплого, я ее с удовольствием жду, чтобы опять почувствовать одновременно близость смерти и сильное биение жизни…

  Уже довольно поздно. Я сижу за столом и смотрю на слабый, дрожащий огонек свечи. И думаю о том, что сказал Бетон. Может быть, нет ни Бога, ни кармы, ни судьбы. Но может быть, нет также и неизменной сущности, против которой не надо идти, как говорил Бетон. И не существует никакой связи кроме, может, психологической между тем, что ты делал раньше и кем стал сейчас. И, вдруг, возможно взять и просто измениться, несмотря на весь груз прошлого. Просто придумать другого себя – без боли и тоски. И может Блондин просто не до конца внушил себе все это, может ему не хватило совсем чуть-чуть – одного просмотренного на ночь DVD про жизнь офисного работника, или одной прочитанной книжки, чтобы окончательно стать другим человеком.
  И если вдруг это все так, то есть шанс мне стать кем-то другим, а Блондину, если выберется, вернуться на кондитерскую фабрику и воспитывать сына, того что в Германии. Соврали мы с Бетоном – хрипеть Сиплый года два назад начал – выходит это ребенок Блондина. Если встретите, скажите, сын у него. Хотя лучше я сам ему передам вместе с фотографией, забытой Сиплым на столе, заодно и про теорию свою расскажу.

  Я начинаю чувствовать, как все процессы внутри ускоряются – вы уже близко. Часто бьется сердце, почерк становится торопливым, неразборчивым. Скоро откроется дверь, задует сквозняком свечу. Когда сюда войдете, увидите мой силуэт на подоконнике и начнется погоня. Я выпрыгну из окна, добегу до машины и через поле выеду на проселочную дорогу, ведущую в лес. Перееду через небольшой деревянный мостик и подорву его, уже заложенной взрывчаткой. Доберусь до леса и проеду на север несколько километров. Брошу машину и подожгу, чтобы труднее было убрать с дороги. Куда буду пробираться дальше пока не решил. Возможно, там я оставлю новую весточку.

  Удачной охоты. Ваш Шустрый.

рассказ от брата

Tags: Добрые дела, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments